Новинка в рубрике “Книги для детей” – своеобразный критик-баттл двух постоянных авторов Елены Соковениной и Юлии Мацковой, где они поделятся своими мнениями о книге А. Жвалевского и Е. Пастернак «Правдивая история Деда Мороза».

Мнения их абсолютно полярны, а какое ближе вам?


“-” Не очень ловко набрасываться вдвоём – оппонент в гордом одиночестве, но у меня есть оправдания. Во-первых, по исторической части нужно было хорошо проверить. Кое-что вызвало у меня изумление, кое-где были сомнения, и я обратилась за помощью к петербургскому историку Светозару Чернову. А он увлёкся. Историки – они вообще звери. В общем, ладно: увлеклись оба.
Ну, а во-вторых, книга так успешно продаётся и переиздаётся – вон, в этом году аж дважды – “Лабиринт” подарочное издание выпустил, в двух вариантах. Дорогие, красивые. И “Время” тоже.
Так что авторам, пожалуй, неважно, кто там и что скажет. Тем более, как сейчас модно говорить, всё это такие мелочи!
Но нам важно. Мы с удовольствием поговорим о мелочах.

В 1911 году не было многих привычных сегодня вещей: телевидения, радио, космических кораблей, компьютеров. Кое-что появлялось, но было еще редкостью, например, телефоны, трамваи и автомобили.

Это радио-то не было? Это телефоны были еще редкостью? Телефон в Петербурге был совершенно обычной вещью еще в 80-х годах. В 1911 году в Петербурге было около 11 000 абонентов телефонных сетей.
Автомобили – редкость?!

“Уже в 1899 году в журнале “Самокат” петербургский “моторист” А. Абрикосов дал объявление об “отпуске моторов на прокат”, годом позже фирма “Фрезе и К°” организовала сдачу внаем электрических и бензиновых автомобилей собственной постройки в Петербурге и Варшаве. Этим видом деятельности вскоре занялись многие автомобилисты-предприниматели и в других городах Российской Империи.
Точную дату рождения российскoго такси установить пока не удалось, но известно, что в 1906 году первый наемный автомобиль с счетчиком-таксометром был зарегистрирован в Санкт-Петербурге”. (С. Кирилец. Генезис российского таксомотора).

А к 1912 году в Питере вовсю действовал таксомоторный парк. По карману это, конечно, было не всем. Да и судьба таксопарков была нелёгкой – каждые несколько лет они сменяли друг друга. Но с 1909 года действовало акционерное общество “Санкт-Петербургский Таксо-Мотор”. Не говоря уже об Императорском Российском Автомобильном Обществе. Или Санк-Петербургском Автомобильном Клубе (СПАК) с его автопробегами. Да о них все газеты писали!

Количество такси в Петербурге непрерывно росло, уже в 1910 году на линии работало 217 таксомоторов, в 1911 году их стало 296, в 1912 – 380, в 1913 – 328, а к лету 1914 года в столице было зарегистрировано 403 такси. Достаточно быстро был организован и рынок автомобилей, пригодных для работы в такси. (С. Кирилец. Генезис российского таксомотора)

Это только такси. Частные автомобили зарегистрированы по нескольку штук у своих владельцев. Да, это люди небедные.

Но “редкость”? Авто рисовали на обложках журналов. В газетах полно рекламы автомобилей, гаражей, автомобильных аксессуаров и принадлежностей. Карикатуристы, как могли, издевались над шофферами – они тогда одевались смешно, в шубы (холодно, печки-то в авто нет!), или брезентовый плащ-пыльник (вылитая палатка), очки-”консервы” и кепки с ушами. В ходу были наборы открыток с такими карикатурами.

Они, правда, в оригинале немецкие, и их переводили на русский – но потому и переводили, что был спрос.
Редкость? Чудо какое-то. У меня, к примеру, айфона нет. У многих его нет. Но он же от этого не редкость.

Самым быстрым транспортом была железная дорога. Инженеры, которые работали на железной дороге, считались очень уважаемыми людьми, жили в хороших домах. Хотя этим хорошим домам было далеко до современных – ни тебе горячей воды, ни кабельного телевидения.

Инженеры, которые работали на железной дороге, возможно, и считались уважаемыми людьми, но разве в том же смысле, в каком считались уважаемыми людьми офицеры городовой полиции или интендантские чиновники. Проблем с горячей водой в своих квартирах они точно не испытывали, независимо от своего морального облика.

Зато были самовары и гимназии.

Отчего же, в самом деле, непременно самовары? И при чем тут гимназии? Ведь кроме самоваров и гимназий в России 1911 года были сапоги, утюги, электрические утюги, электрические чайники, стиральные машины, вязальные машины, сноповязальные машины, локо- авто- и даже бронеавтомобили, губернские жандармские управления, уездные земские управы, теннисные корты, газовые заводы, комитеты обществ доставления дешевых квартир, ежегодные подробнейшие обзоры успехов скотоводства, Академия Художеств, скотопригонные дворы и альбуминное производство, казенная продажа вина, клееночное производство, громадное, охватывающее все северные губернии, производство золы и сажи, трактиры, кухмистерские, греческие кухмистерские, польские кухмистерские, теплые портомойни, Консерватория и обширный кишечный промысел. Отчего же именно самовары?

Из самоваров с особым удовольствием пили чай, а в гимназии (школы) ходили без особенного удовольствия.

Так и дал бы по башке автору. Школы бывали начальные, семейные, практические земледельческие, учительские, церковно-приходские, воскресные, ремесленные, земские десяти родов. На худой конец школой можно назвать городское училище. Но гимназия – не школа. Гимназия – это привилегированное учебное заведение, даже женская, даже частная. Гимназист скорее чиновник, но не школьник. Все это не мелочи, это совсем не мелочи.

А все потому, что в тогдашних гимназиях изучали слова с буквой «ять». Это была удивительная буква, выглядела она вот так Ѣ, а читалась просто как буква «е», и не было правила, по которому было понятно, что нужно писать в слове – «е» или «Ѣ». Все слова, в которых пишется ?, приходилось учить наизусть, а их было много, несколько сотен! Букву ять вскорости отменили, но дети все равно не полюбили школу.

Употребление буквы ять подчиняется строгим правилам для всех частей речи. Они сложны и из них много исключений, но тем не менее они существуют. Никакому идиоту не приходилось “учить наизусть все слова с буквой ять”. Другое дело, что обучение было поставлено так, чтобы рука сама запоминала, где писать «ять», без помощи мозгов.

А еще в то время страной управлял царь. Впрочем, для нашей истории это не очень важно.

Царь не управляет страной. Он не управдом и не премьер-министр. Он царствует или на худой конец правит. Чего я придираюсь к такой ерунде, когда тут и не такое не очень важно.

– Ванечка, – маменька осторожно потрясла Ваню за плечо, – вставай. В гимназию пора.
Мальчик тут же попытался укрыться за подушкой. Чья-то сильная, но осторожная рука подняла подушку, и густой бас произнес:
– А охли уже проснулись. На кухне безобразничают.
Ваня повел носом и приподнялся на кровати.
– Смотри, не успеешь, – добавил бас.
Ваня направился на кухню. По дороге он, как обычно, выяснил, что по квартире очень трудно бродить с закрытыми глазами. Он открыл один и успешно завершил путешествие. На кухне открылся и второй глаз: наглая охля как раз готовилась заглотить его тарелку с манной кашей целиком. Обычно Ваня терпеть не мог кашу, но сейчас ловко выхватил добычу из охлиной пасти. Та так и осталась сидеть с открытым ртом.

Ваня, если я правильно понял, завтракает на кухне, да еще манной кашей. Ваня, должно быть, эгофутурист и воинствующий анархист-индивидуалист, потому что нормальный гимназист такого набора экстравагантных протестных действий не может совершать, да еще каждое утро. Во-первых, никто на кухне не ест, особенно утром, когда там у кухарки работа кипит. Во-вторых, гимназист скорее не завтракает, а пьет чай – а к чаю может быть что угодно. Булка, холодная телятина, или какой-нибудь майонез, оставшийся от обеда или ветчина с горошком. Если же он ест кашу, то манную уж в последнюю очередь, хотя это возможно. Но только возможно. Манная каша на завтрак – советский стандарт.

Хорошо еще, что Ваня, придя домой, не снимает сапог и не надевает тапочек.

Ваня с дядей пересекали Кирочную улицу, и Ваня наткнулся взглядом на конку. Две лошади тянули на себе переполненный вагон, который подозрительно поскрипывал и потрескивал.

– Ну и лошадок тоже жалко. А еще с механизмом внутри быстрее получается, чем с лошадками. Ты ж просил сегодня про город рассказать?

Ваня подумал и кивнул, тем более что историю о том, как дядя помогал придумывать трамвай, он знал уже почти наизусть.

К тому времени они быстрым шагом вылетели на Литейный.

Почему все так скучно? Мальчик никакой не гимназист, а дядя – никакой не инженер, и Кирочная совсем не Кирочная, а так, мертвая схема с двумя картонными фигурами. Почему нельзя было рассказать историю как раз «про трамвай», а историю про Пентелеймоновскую церковь оставить с миром лежать в википедии, потому что про церковь Ваня слышал тысячу раз. И жалеть лошадок Ване было особенно не с чего – лошадок сносно кормили, никуда не гнали и почти не лупили. А всю осень они с дядей ходили по Кирочной мимо обширной стройки – прокладывалась новая линия конки: с Надеждинской к Таврическому и потом к Смольному. Совсем необязательно, чтобы дядя рассказывал мальчику про сцепной вес или про разницу между бельгийскими моторами и английским г…, которое, правда, вдвое дешевле, или что-то в этом роде. Но мыслить-то он должен как инженер, иначе он не оживет.

По Литейному проспекту конка не ходила, тут уже был трамвай, а кроме трамвая еще извозчики и машины.

Какие “машины”? Рулевые? Пишущие? Швейные? Счетно-множительные? Копировальные и типографские? Что это – торопливая неряшливость или невежество?

Сдав племянника усатому замотанному в платок швейцару, Сергей Иванович зашагал по улице не так весело. Спешить ему сегодня некуда, на работу можно немного припоздниться.

В какой платок замотанному? Это-то откуда? Кто будет держать в гимназии швейцара, замотанного в платок? И что гораздо более важно, как сам швейцар, наверняка гвардеец и не рядовой, может быть на службе замотанным в платок? В башлык, может быть?

– Ничего страшного! Немного прогуляемся, а потом я поеду в депо. А тебе возьму лихача, доедешь в тепле.
Ну, и где он ей возьмет лихача? Это утром-то?! По телефону вызовет? И почему на лихаче она доедет в тепле? Может быть автор думает, что у лихачей закладка с каретой?
Товарищи, в это время любой наемный экипаж продувает со всех сторон, кроме карет. Печек нет. Извозчики укутываются полостью. Какое там тепло! Быстрее она доедет, больше ничего.

Из истории
Новый 1913 год почти не отличался от Нового 1912 года.
Все те же самовары да редкие автомобили.
И Санкт-Петербург был все тем же столичным городом. Открыли первую в городе световую рекламу. Провели первый матч по футболу между сборными Питера и Москвы (Питер выиграл!). Несколько роскошных дворцов построили. Несколько роскошных дворцов уничтожил пожар.

О! А можно список построенных и уничтоженных пожаром нескольких роскошных дворцов? Я в полном недоумении.

Сергей Иванович взял следующую записочку и даже зажмурился – целый полк оловянных гренадеров, сверкая примкнутыми багинетами, явился его взору…

Конечно, на фоне всего остального это я зря придираюсь, но все-таки примкнуть можно штык, а багинет скорее нет.

Дети уже рассматривали машинки, кукол, книжки и были, кажется, довольны, в меру визжали, в меру хвастались.

Какие “машинки”? Для стрижки?

Ростом она была с саму Таню, синие глаза-пуговицы закрывались-открывались, а невероятное блестящее платье словно бы звенело.

Глаза-пуговицы не могут открываться-закрываться, они могут, видимо, застегиваться-отстегиваться или отрываться-пришиваться. А кукольные глаза, которые открываются-закрываются – это не пуговицы, а произведение тончайшего ремесла. Из стекла.

Сергей Иванович покосился на бутылку кагора – он только что отхлебнул глоточек, чтоб согреться, но от такого количества чертики не мерещатся.

Ну, неужели нельзя было другое вино придумать? Не мог трамвайный инженер пить кагор, если конечно на то не было особенных причин. Может быть, он был из духовных и так привык к бурде, что хорошее вино в него не лезло? Ведь церковное вино, независимо от названия, ценой в полтинник, всегда было нечеловеческим пойлом и в тогдашней России занимало нишу советских плодово-ягодных вин и портвейнов. А дорогие вина этого типа, то есть собственно кагор (испанское Benicarlo) или Rogomme, стоили по пятнадцать рублей за бутылку, да и не найти их было. Это не по карману инженеру.
Да, в конце концов, почему бы не написать просто “глоток вина”? Нам же уже сказали, что не пьяница Сергей Иванович, а выпил немножко, чтобы согреться.

– Невский переименовали, он теперь 25-го октября. Гагаринская, помнишь, где Ванина гимназия, она теперь Герцена.

Гагаринская никогда не была Герцена. Но это как раз совершенно неважно.

Да легче простого, проще легкого! Напомнили этому Постышеву, как он, маленький, стоял носом к окну приклеимшись и на чужую елку пялился. Взрослый мужик, а проснулся чуть ли не в слезах и сразу побежал всех советских детей осчастливливать…
По тону птёрка трудно было понять, хвалит он Постышева или ругает, а может быть, гордится хорошо выполненной работой.

Тов. Постышев никогда не был мужиком, ни взрослым, ни малолетним. Он был сын ткача, из мещан. А “птерк”, как существо явно старорежимное, никогда не стал бы употреблять слово “мужик” в таком позднесоветском смысле.

И какая удивительная трусость. Зачем автору понадобилось вспоминать несчастного и абсолютно убогого Постышева? Неужели не ясно, кто на самом деле был автором решения о елке? Зачем понадобилось отправлять Деда Мороза на войну и даже награждать его Георгиевским крестом, но тут же торопливо объяснять, что война – плохо, крест – плохо и что дедушка получил крест почти ни за что?

– Добрая душа. А вон мальчик плачет!

Дед Мороз обернулся и пошел к ревущему мальчику.

– Я просил настоящий! А он игрушечный… – десятилетний мальчик вытирал слезы и показывал на пистолет, который достал из-под елки.

– А зачем тебе настоящий?

– Я пойду на фронт и всех немцев убью!

– Зачем?

– Они моего батю убили, а я их убью!

Далее все предсказуемо. Мальчику, у которого убили отца, предлагается в качестве компенсации нестерпимо пошлый и тошнотворный разговор.

Но неужели непонятно, как это смешно. Ведь человек, который собрался мстить за отца, не будет обращаться за помощью к Деду Морозу, сколько бы лет ему не было. Он взрослый, и для него сезон Дедов Морозов закрыт навсегда.

Но более всего интересно другое.

“Мы специально не рассказываем, что творилось между 1916 и 1919 годами. Слишком это тяжелое было время. Такое тяжелое, что временами даже хуже войны”.

А почему же тогда всё остальное – не менее тяжёлое, специально не убирается, а даже и наоборот, подробно описывается? Я специально здесь не цитирую, что творилось в книге, например, в части про 1930е годы. Слишком уж это тяжёлое было время. Но в книге подробно так рассказано. И герои в этом задействованы. Может, просто авторы не знали, что написать про период 1916-1919? Напишешь – как бы чего не ляпнуть. А остальные периоды знали как будто лучше, ну, и написали?

А вот то, от чего передёргивает:

— Нет, — честно ответила Верочка, — а еще конфету, можно? И не плачь, пазя-я-ялуста…

Эх, писатели.

И вот:
— Дед_Мороз, пеши исчо!!!

В книге, конечно, есть словарь сленга, объясняющий все подобные слова, но. Если бы авторы книги видели, КАК смотрят дети на взрослых, употребляющих сленг! Да лучше умереть, чем под такое подставиться. Если бы они слышали, ЧТО говорят дети в таких случаях!

А говорят они примерно вот что. Мы, конечно, всё понимаем, но вы постарайтесь не изображать нас. Плохо получается.

Это в общих чертах.

И ведь уж сколько раз твердили миру: сленг устаревает мгновенно. Ну, зачем? Только “языка падонкаф” не хватало, бррр. Книга – она ведь не на день пишется. Такое даже в статье не стоит себе позволять. Хорошая книга живёт долго. Не хотелось бы оказаться в шкуре автора, который решил позаигрывать с молодёжью,а потом – раз! – и открыл свою книгу через год… Почему нельзя было обойтись вообще без сленга? Разве в нём была такая уж необходимость?
Ну, допустим. Ошибка вышла, промахнулись, бывает. Но ведь у книги переиздание! Да ещё в подарочном формате. Неужели хоть для подарочного изданий нельзя было вычистить это… это вот нелепое.
Такую кучу денег – за такое? Ни за что. Впрочем, и при всех других раскладах вызывает сомнения. Хвалят, да. Переиздают. Ну, и пусть себе, а мы, пойдём, пожалуй.

“+” Так вышло, что «Правдивую историю…» я читала дважды ― первый раз, когда сын был ещё маленький, а второй ― совсем недавно, уже вместе с девятилетним Сашей. И тогда, и теперь за эмоциональностью сюжета я совершенно не заметила тех довольно серьёзных исторических неточностей, о которых пишут мои оппоненты.

Конечно, это не делает мне чести как читателю взрослому и, подразумевается, вдумчивому. С другой стороны, моя странная невнимательность к фактам в данном случае может свидетельствовать о том, что авторам удалось настолько удачно расставить те самые направляющие «жерди» и акцентировать внимание читателя на личных историях героев (главных и второстепенных), что, к некоторому сожалению, историю страны и Санкт-Петербурга восприятие невольно сместило на второй план.

Однако вряд ли стоит ругать авторов, которые увлеклись самоварами и напортачили с автомобилями, хотя бы потому, что они, если я не ошибаюсь, одними из первых среди отечественных писателей решились заговорить о переломных и трагичных моментах нашей истории даже не с подростками, ― с детьми 8-9 лет, с маленькими в общем-то детьми. Стоит напомнить, что книга была впервые издана в 2012 г., до того как увидели свет, например, «Сталинский нос» Евгения Ельчина, «Сахарный ребёнок» Ольги Громовой.

Не могу говорить за сколько-нибудь статистически значимую выборку читателей, но, кажется, разговор читателей с авторами таки состоялся. Недаром книгу регулярно переиздают сразу два успешных издательства ― «Время» и «Лабиринт». А «Лабиринт» даже решился на дорогостоящий подарочный вариант книги. Могу и пример привести (статистически незначимый, но жизненный). Как минимум один хорошо знакомый мне девятилетний читатель включился в диалог и всерьёз заинтересовался историей дореволюционной России, Первой Мировой войны, революции, периода сталинских репрессий, блокады Ленинграда. Вот уже месяц прошёл с тех пор, как мы закончили чтение, но не закончились вопросы, не утихли разговоры, извлечены с книжных полок уже совсем другие книги ― «Дорога жизни» Нисона Ходзы, «Вот как это было» Юрия Германа, «Сталинский нос» Евгения Ельчина.

Безусловно, соглашусь, что сюжетная линия с товарищем Постышевым и возвращением ёлки к советским детям, пожалуй, самое слабое звено повествования (слабее разве что «находка» со сленгом). Но, наверное, любая попытка подробно объяснить ситуацию потребовала бы чуть ли не отдельного, самостоятельного исторического сюжета в сюжете и превратилась бы в попытку объять необъятное в книге… да собственно в сказочной книге. Так что снова простим авторам, что они не решились далеко уйти от волшебного направления.

Кстати, а как обстоят дела с волшебной составляющей нашего «слоёного пирога с историей»? А вот тут, по-моему, всё прекрасно. Согласитесь, не так-то просто выдумать стоящую альтернативную историю Деда Мороза и Снегурочки, когда уже есть и «Как Дед Мороз на свет появился» Марины Москвиной в соавторстве с Сергеем Седовым, и «Маленький Дед Мороз» Ану Штонер, и широко растиражированный цикл Андрея Усачёва про Дедморозовку, и… ― это далеко не все нестандартные Морозы, хорошо знакомые детям с дошкольного возраста.

Однако на фоне этих вполне конкурентноспособных Дедов идея авторов «Правдивой истории…» совсем не выглядит вторично. Им удалось придумать действительно оригинальный вариант происхождения Деда Мороза и Снегурочки. Не просто оригинальный, но и привлекательный ― если верить авторам, волшебники живут среди нас!

Инженер Морозов и его супруга не родились волшебниками, они ими стали. Случайно ли именно они попали под волшебный снег, который раз в год превращает их из обычных супругов Морозовых в Деда Мороза и внучку Снегурочку? Вот тут авторы предоставляют решать нам. Конечно, они намекают, что были некоторые предрасполагающие факторы, как то глубокое уважение к детям, неуёмная фантазия, доброта, чувство юмора и прочие «высокие моральные качества» (намекают, но не настаивают). В неуёмной фантазии не откажешь и самим авторам, они ведь ещё и помощников своим героям придумали тоже небанальных ― Птёрков (для мальчиков) и Охлей (для девочек).

Историями об этих маленьких человечках инженер Морозов развлекал своих племянников, когда даже представить себе не мог, что станет волшебным «дедом». А они возьми да и материализуйся после истории с волшебным снегом! Собственно, мне кажется, что хорошо сочинённые маленькие человечки в детской книге ―одна из больших удач для авторов. Если во многих историях о маленьких человечках («население» повестей про Незнайку, обитатели вселенной мумии-троллей, гарантийные человечки, и т.д.) персонажи обычно срисованы с мира взрослых, ведут взрослую жизнь и выполняют взрослую работу, то симпатичные Птёрки и Охли очень уж напоминают самых обыкновенных детей.

Удачно, на мой взгляд, обсуждают авторы с читателем-ребёнком такой важный момент, как ограниченные возможности магии. Дед Мороз, конечно, волшебник, но останавливать войны и обуздывать тиранов ему не под силу. С этой задачей могут справиться только люди. Верный посыл, обыгранный с помощью хорошо подобранных эпизодов. Жестко, почти без скидок на возраст показывают авторы страшные лица войны ― голод, смерть родных, страх и ненависть, и предлагают читателю-ребёнку думать о настоящем, будущем. Вот, к примеру, лишь одна зарисовка о мальчике, отец которого погиб на фронте. Дима попросит у Деда Мороза настоящий пистолет, чтобы убить всех немцев.

«- Я пойду на фронт и всех немцев убью!
- Зачем?
- Они моего батю убили, а я их убью!
- Понятно… – Дед Мороз понял, что разговор предстоит нелёгкий, и присел рядом с мальчиком.
- Как тебя зовут?
- Дима, – мальчик шмыгнул носом.
- Дима, а ты хочешь, чтобы война поскорее кончилась?
- Хочу.
- А что ты будешь делать, когда кончится война?
Дима замешкался с ответом. Было похоже, что он об этом не думал.
- Я поеду и убью всех немцев!
- Так война же уже закончится!
- Ну и что?
- А то, что начнёшь новую войну. И опять все будут убивать друг друга.
Дима насупился и задумался.
- И что делать? – спросил он через пару минут.
- Давай я пожму тебе руку, а ты загадай желание. Загадай, кем ты хочешь стать, когда вырастешь. Ты знаешь, кем ты станешь?
(…)
- Знаю. Как батя, врачом.
Дед Мороз пожал руку Диме и мысленно увидел молодое, улыбающееся лицо мужчины в белом халате».

Вообще вот это тесное соседство, даже сращение вымысла и реальности (да, пусть местами не совсем исторически достоверной, но узнаваемой) создаёт особую атмосферу доверия между читателем и текстом, который он проживает. Мыслимо ли, что мой девятилетний сын, который уже года два как перестал верить в Деда Мороза, теперь снова верит в него! Ведь история у Евгении Пастернак и Андрея Жвалевского и впрямь получилась правдивая (несмотря на). Ведь, если перефразировать Маяковского («все мы немножко лошади, каждый из нас по-своему лошадь»), ― «все мы немножко Деды Морозы…» (ну, или Снегурочки, конечно).

Елена Соковенина и Юлия Мацкова

Рассмотреть в Лабиринте • 2250 руб.

Мы в Vkontakte                           Мы в Facebook