Клянусь, если бы мне год назад сказали, что я встану чем-то вроде “ответственного родителя”, который параноидально ищет крамолу в детских книжках, хохотала бы до слёз.

Объяснюсь. Нет, я не призываю выискивать, к чему бы придраться. Не считаю, что нужно бояться книг. Запрещать книги – глупость, и больше ничего. И, однако, внимательность проявить стоит. Обычную человеческую внимательность. Как для себя.

Так вышло, что некоторое время я работаю продавцом в детском книжном. Да, моя задача – больше продать. Но моя задача и помочь выбрать! И когда я просматриваю аннотации, где сообщается, что книгу хорошо читать вслух, чтобы сбежалась вся семья, хочу верить. А когда читаю про восходящую звезду русской детской литературы, радуюсь от души.

Про “Рассказы толстого мальчика” Александра Блинова слышала давно. Не взять ли нам “Толстого мальчика”? Очень хвалят.

И вот открываю книгу. Читаю: “…- Мужик! Во какие! – сказал дядя Владик”.

Мне что-то не смешно. Не надо мне таких звёзд. Мне такой юмор напоминает тот, взрослый смех, от которого в детстве так воротило на детских праздниках. На тех самых детских праздниках, куда приглашали взрослых, чтобы они ели-пили, плясали, гоготали над своими взрослыми шутками, и заставляли детей думать две вещи.

– Кто это? Что им здесь нужно?

– Почему всё это называется “мой день рождения”?

Мне всегда нравится, когда в книге несколько слоёв – чтобы ребёнок и взрослый видели каждый своё, и в то же время у них было общее. Сложился бы у каждого свой взгляд, чтобы книгу обсудить, поспорить, узнать друг о друге новое. В общем, чтобы ребёнок и взрослый могли читать книгу вместе. Это то, что я выше всего ценю в литературе, и особенно – в детской. Читатель ведь растёт, и если у него есть любимая книга, он будет её перечитывать, видеть там всё новые слои, замечать, что меняется, и читает как будто ту же, но – смотрите! – другую книгу.
Так обычно бывает с хорошими книгами.
Возникает вопрос, как этот процесс пойдёт в случае писателя Блинова. Нашей восходящей звезды. Что именно общего сложится у родителя, который читает ребёнку эту книгу, и ребёнка, который её слушает. Кроме недоумения, конечно.

Я не хочу, чтобы моим детям прививали юмор такого сорта. Это называется пошлость. Мне прекрасно известно, что автор как бы как раз её сатирически показывает. Как бы заставляя взрослых стыдиться. Но что-то внутри говорит, что именно как бы.
Пару строк спустя будет вот это:

”… и стала запелёнывать меня, ласково пощипывая за упругую младенческую попку”.


Немного о писательской механике.

Представьте, что нет в тексте этого дяди с его репликой. Что изменилось? Да ничего, по-прежнему в наличии куча взрослых, и каждый сказал про ребёнка гадость.
Представьте, что тётка Вера никого ни за что не пощипывала. Что автор вовремя поставил точку. И получилось:
“- Да запеленайте вы мне ребёнка, простудите, – протиснулась ко мне тётка Вера. – Вот бесы. Чего столпились-то? Не в зоопарке.
И стала меня запелёнывать”.

Почувствуйте разницу. Ситуация до боли напоминает любимое ещё со школьных времён:

— Можно прийти к тебе сегодня ночью, когда господа улягутся?
— Зачем? — хихикнула Лукерья, толкнув Федосея локтем в бок.
— Затем, — сказал простодушный Федосей, — чтобы…»
Ну, дальше я читать не намерен, потому что, я думаю, от такого рассказа вспыхнет до корней волос и солдат музыкальной команды.
(Аркадий Аверченко. Рассказ для “Лягушонка”)

Я не пугливая дама, которую смущают “нехорошие” слова. В разряд “нехороших” и даже “матных” сейчас часто попадают вполне литературные слова, выражающие сильные эмоции. Мода на чтение в рядах родителей большая – и это прекрасно! – но сами родители пока, как бы сказать, не слишком грамотны. Им можно рекомендовать больше читать, а пока вернёмся к делу.

Сама я журналист, писатель, имею репутацию хулиганки, и если какие-то слова меня смущают, то это означает, что их не там и не так употребили. Или же есть что-то лишнее. Как в данном случае.

Ребёнку вряд ли интересна упругость попки маленького героя книги. Ему хватит, что такая часть у героя есть. Интересно также, почему эта упругость интересна автору. Точно так же, как и предыдущая реплика. Это кому? Кто должен смеяться над этими репликами? Какое отношение всё это имеет к жизни маленького читателя?

Книжка-то адресована ребёнку. Автор показывает читателю-ребёнку свою жизнь глазами ребёнка-себя. Разве нет? Мы понимаем, что его “хорошая память” – литературный приём. Но что это меняет? Ничего. Либо главный герой какой-то странный, либо с нами разговаривает не главный герой, а кто-то, кто только притворяется им.
И он мне не нравится.

Мне нечего возразить на некоторые другие места в тексте. К примеру, сценка на кладбище, где мать по простоте душевной предлагает ребёнку “отвернись от могилки и пописай”. Действительно гомерически смешно. И если для ребёнка это слегка неприлично и весело, то для взрослого – горько. Хороший момент. Будем надеяться, объяснит, что к чему, ребёнку, и пробудит нужные чувства в душе взрослых.

Но в целом и эта глава, и вся книга вызывает не столько смех, сколько вот такую горечь. Взрослой пошлости в ней слишком много, а по-настоящему смешных мест – слишком мало. Реалии жизни ребёнка, которые должны пройти по разряду “ого!” – не ого. Ну, жук-носорог. В коробке. Не каждый день встретишь. В жизни. Тем более, сейчас. Зато в детских книгах жуков в коробке – выбирай, не хочу.
Хоть бы выдумали что-то для интереса.

Не только со взрослой пошлостью, но и с детским цинизмом автор перестарался. Процент неприязни к матери, к новорождённым братьям-сёстрам тоже как-то несоразмерен… чему? По-моему, замыслу.

Я понимаю, что автор описывает свои детские впечатления. Но мне представляется, что писатель должен знать (или хоть чувствовать!), что именно он хочет сказать читателю. Согласно этой задаче обрабатывается материал. То есть, нужно видеть со стороны, какое впечатление производит текст и организовать все его части так, чтобы читатель видел то, что хочет показать ему автор.

Если же автор материал обрабатывать не хочет и ничего конкретного сказать читателю не желает, то произведение переходит в разряд мемуаров. Тогда встаёт вопрос о принадлежности текста к детской литературе.

Может, автор так и ставил цель – показать своё детство, в котором противно практически всё? А что же нам говорит аннотация? А она, напомню, говорит, что эту книгу следует читать вслух, чтобы сбежалась вся семья. Хохотать.

Взрослые, вероятно, так и поступят. Особенно некоторые. А ребёнка – а что ребёнок? Его проигнорируют, как всегда.

Есть места, которые действительно хороши – про страх покойников, например. Там – здорово. Только ребёнок до них не доберётся, по дороге скиснет.

Нет, я не хочу ставить вопрос, можно или нельзя дать эту книгу ребёнку.
Дать книгу, конечно, можно, хотя предсказываю, что уговаривать его придётся долго, с применением подкупа и угроз.
Интересно другое.

Точно ли автор разговаривает с ребёнком? Мне кажется, не очень. Полагаю, что писатель Блинов чаще обращается к той, взрослой части, пьющей и едящей на детском празднике. Вон они – “га-га-га!”.

Сейчас петь начнут.

Рассмотреть в Лабиринте • 385 руб.

Рассмотреть на Ozon.ru • 409 руб.

Мы в Vkontakte                           Мы в Facebook